Приветствую Вас Гость!
Понедельник, 29.05.2017, 06:59
Главная | Регистрация | Вход | RSS

Меню сайта

Категории раздела

Поиск

Посетители

счетчик посещений

Форма входа

Наш опрос

Оцените мой сайт
Всего ответов: 13

Друзья сайта

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

НОВОСТИ

ВИДЕО

Каталог статей

Главная » Статьи » Мои статьи

Была война... Ч 2.

 

 – Летом 42-го разболелся у меня зуб. Я промучилась с ним недели две, и уже сил моих не было выносить эту боль. И что делать? Ни врачей, ни даже медсестёр в Янове нет. И тётя пошла к старосте просить дать пропуск и отпустить с работы, чтобы пойти в другую деревню, где у немцев был госпиталь. Староста выписал пропуск, иначе без него было не пройти, нас бы сразу схватили и расстреляли.

  У каждой деревни, где были немцы, стояли их посты, где всех проверяли. Мы прошли пост и сказали, что идём в госпиталь. У госпиталя стояли часовые, которые тоже проверяли пропуск.  Тётя попросила солдата, что нам нужно к зубному врачу. А там много раненых немцев было, и во дворе сидели. И мы боялись, что они нас схватят за то, что наши их ранили.

 Потом пришёл солдат и сказал, чтобы я пошла с ним, а тётя Лида осталась ждать. Солдат провёл меня по коридору к врачу. Это был мужчина средних лет в очках. Он усадил меня в кресло. Я показала ему больной зуб. Он осмотрел его, сказал и жестами показал, что будет дёргать. Я и так поняла. Он сделал укол в десну и быстро выдернул зуб. Боли сильной я не почувствовала. Врач положил на десну салфетку и сказал что всё готово, можно идти и дал мне пакетик с какими-то сладковатыми витаминами.

 – В декабре 42-го года, уже наступала Красная Армия, Немцы выгоняли жителей копать снег, чистить дороги, копать окопы и рвы. А люди стали говорить, что нечего копать, всё равно наши придут скоро. А староста услышал, которые наши работали  там, десять человек, их сразу арестовали и сюда привезли в Яново. А дорогу копали где Коленово деревня. И привезли их, а ночью подвели к оврагу и всех их разрывными пулями расстреляли.

  А ночью, я уже понимала по-немецки, что они говорят, который офицер жил рядом с командой и говорит: «Я не хочу убивать, но меня посылают. Если я не пойду, меня арестуют и пошлют на фронт».

  Был в одной из команд  добрый солдат. Вилли его звали. Конфеты давал. Какой-то праздник у них был. Ему тётка взяла и надела на голову детскую панамку, были такие до войны белые, а эта жёлтая была. И вот надела, а он выпимши был, Немецкие офицеры гуляли отдельно, они вообще солдат не пускали туда. Солдаты были для них ничтожество. И сказала ему: тебя вызывают. И он пошёл туда, где офицеры гуляли.

  Он пришёл. Офицер снял с него панамку и ударил в лицо. Он упал с крыльца и сломал  руку.

  Потом он рассказывал солдатам, а я слышала, когда мыла у них полы. Он говорил: «Командир сказал, что я нарочно напился и сломал сам себе руку, чтобы не попасть на фронт. Вот у меня рука заживёт и меня обязательно отправят на фронт».

Этот случай мама всегда вспоминала с содроганием и волнением (прим. Авт.).

   – В один из дней взрослые ушли как всегда на работу, а я осталась с малышами. С утра Лёнька начал канючить, а потом расплакался, и я его никак не могла успокоить. Он хотел есть, а покормить было нечем. Вдруг дверь распахнулась от пинка ногой, и в комнату ворвался пьяный немецкий фельдфебель. Он схватил Лёньку, швырнул на пол и стал пинать ногами. Я бросилась прикрыть Лёньку от немца. Он рассвирепел ещё больше и выхватил пистолет, уже собирался в меня стрелять. В это время вернулась с работы тетя Лида, она бросилась в ноги к немцу и стала умолять его не убивать детей. На шум прибежали другие солдаты и вытащили немца из комнаты. Плач Лёньки не давал ему спать.

  – Ну а тут уже начали эвакуироваться эти немцы. 43 год начался. И вот уже шли обозы, которые уходили. Откуда они вот шли по этой дороге? И вот немцы зайдут в этих худеньких шинелях, в этих соломенных бутсах, приходят и говорят, их наши научили,: «До свидания!» вместо «Здравствуйте!». Зашли, мол, попрощаться.

  Это были уже не те наглые вояки, что раньше. Они уже не вламывались в двери, не грабили, а просили пустить погреться. Освобождение было близко, но до него ещё было много событий, до него ещё нужно было просто выжить. Выжили и дожили не все…

 – Отступая, немцы начали угонять с собой жителей с окрестных деревень. Забирали лошадей. Они заставляли их чистить от снега дороги, копать рвы и окопы. Нам приказали собираться и вместе с другими погнали копать снег, заготавливать строительный лес и дрова. Так целым лагерем и гнали: женщины, старики, дети. Охраняли нас в основном полицаи. Днём взрослые работали, а несколько женщин готовили еду из свеклы, гнилой капусты и мёрзлой картошки и присматривали за детьми.

  Я так думаю, что с детьми брали, чтобы люди не разбежались. А холодно было! Жгли костры, а немцы запрещали: боялись наших самолётов. Хорошо, если в какой деревне останавливались, а чаще прямо у дороги. Много обморозились и умерло много. Тут же и хоронили. Немцы новых пригоняли. А полицаи тоже мёрзли и ругали немцев.

  Причина была несколько иной. О ней я узнал совсем недавно из документального фильма «Операция  Багратион». В нём в частности говорилось следующее.

  Обнаружились (под Бобруйском) специальные женские концлагеря. Собственные трудовые ресурсы Германии истощились, их должны были пополнить рабыни из оккупированных советских республик.

  Михаил Чубарев, полковник-танкист, участник операции «Багратион» вспоминает: «Немцы при отступлении хватали подростков, бросали в колодцы и расстреливали.

… В лагерях были наши гражданские лица, которых готовили для отправки в Германию. И они, девушки, писали записки откуда они. Догоняйте нас! Нас угоняют! Я такая-то из Горького и т. д. Выжимая всё из моторов тридцать четвёрок, танкисты настигли эшелон с женщинами через несколько километров. Вагоны эшелона были набиты битком, заколоченными колючей проволокой девушками, женщинами, которых гнали на запад. Быстро открыли вагоны, а там кто мёртвый уже, кто задохнулся. Их не выпускали, не кормили, они не пили. Выгружали из вагона, оказывали помощь соответствующую медики».  –  (Прим. Авт.)

  Когда на отступающих по дороге немцев вдруг налетали наши самолёты, они приказывали нам выходить на дорогу, сами вставали во внутрь и заставляли женщин махать платками. Летчики видели, что это женщины и не бомбили.

  К весне дошли до Могилёва, а с Могилёва на Бобруйск. В Бобруйске остановились. Расселили людей кого куда в городе. Красивый город! Нас с тётей Лидой и других женщин с детьми определили в трёхэтажный дом, там, по-видимому, раньше евреи жили. И в другие дома полуразбитые рядом поместили тоже. Двор был огорожен колючей проволокой. Рядом, напротив жандармы немецкие стояли. Часть людей угнали в лагеря под городом, больше мы их не видели. Охраняли нас полицаи.

  В Бобруйске всё население немцы гоняли строить укрепления вокруг города. Вот мы и ходили всё время копать рвы, пилить и таскать брёвна, делать дороги. Наши были уже близко. Уже канонаду было слышно.

  В один из дней мне тётя вдруг говорит: «Иди сегодня вместо меня окопы рыть. Тебе ничего не сделают, ты девчонка, вроде как из Бобруйска, им только численность людей нужна». Это было уже летом 44 года. И они нас повели, немцы. Немец повёл, а с ним ещё полицай русский. Повели копать эти окопы. На дороге встретились немцы на мотоциклах и говорят: «Куда вы их ведёте? Сорок километров уже русские прорвались! Отпускайте назад! Сейчас город будут бомбить! Удирайте отсюда!»  Наш немец и полицай быстро сели к ним на мотоциклы и уехали, а мы пошли домой.

  И вот я пришла домой. А там вообще такие крепости были в этом Бобруйске, такие страшные башни! Там, я слышала, 22 –е тысячи было наших военнопленных и всех их уничтожили. Я слышала.

  Ну, вот мы сразу и начали собираться. Полицаи, которые нас сторожили, сбежали. С нами начали собираться и другие. У одной из женщин была тележка. Погрузили кое-какие вещи на неё, а у нас там немножко чего было, и вышли за город.

  И вот когда мы вышли на шоссе, это шоссе доходило до города Осиновичи, и здесь 40 километров наши стали бомбить немцев. А они что сделали тогда с нашими, которые беженцы шли? Немцы к нам пристроились, чтобы наши не бомбили их.

  А потом мы свернули с этой дороги и пошли в лес. А там песок, эту телегу нельзя было тащить. И вот падали, а самолёты наши летают и пускают комок дыма, а потом дым рассеивается и получается круг. И я уже после узнала, что они этим говорили: «Сдавайтесь! Вы в окружении!»

  И вот, немцы бежали, всё побросали. И бежали в одних брюках и носках удирали. Мы переночевали в лесу, а на утро началась  бомбёжка. Наши стали бомбить этот лес. Там же в Белоруссии огромные сосновые леса! Мы стали уходить и с нами уходили военнопленные. Потом они нас бросили и ушли куда-то. А нам нужно было пройти в деревню, а для этого переплыть через озеро.

 И вот, мы в этом озере чуть не утонули. Переплыли это озеро и дети с нами были. Как я плыла, я уже не помню! Переплыли и попали в эту деревню. Там несколько дворов всего было. Мы зашли на погребню с соломенной крышей.  От такой усталости и страха упали и сразу заснули. 

  Жителей деревни было немножко. Которые ушли, которые остались. Мы, наверное, неделю прожили на этой погребне. Идти дальше было нельзя. Всё время шли бои, всё время стреляли и бомбили.

  Это было возле реки Березина. Некоторые из беженцев ходили на разведку. Там через 20 километров был объезд. На пути к нему стояли разбитые машины. Мы хотели в машины заглянуть, чтобы хоть там найти съестное. Тетя было пошла, но пройти было нельзя, постоянно стреляли. Она вернулась. К счастью, там в погребе была картошка.

  Вечером проехали наши танки! Танкисты сказали: «Идите к реке!» С 12 ночи началась сильная стрельба, немцы отбивались. Утром мы встали, а такой бой идёт сильный!  И мы побежали к реке. И там были окопы и мы в эти окопы укрылись и с нашей и с других деревень туда все посбежались. И постоянно приходили наши разведчики и говорили: потерпите немножечко, сейчас мы немцев отобьём и вас переправим в тыл. Тут была переправа. Там уже деревни наши. Такие большие белорусские деревни! И там уже наши были кругом!

  К обеду бой немного стих и мы перешли на ту сторону. И когда шли, у переправы лежали наши солдаты убитые. Танки шли прямо по ногам им. Уже тут некогда было. И когда мы туда шли, тут  эти немецкие пушки стояли и бутылки валялись. Все немцы были битые в лоб. Всё валялось и они валялись все убитые. И наши солдаты там лежали около этой переправы, много солдат!

  И мы бегом перешли Березину. Широкая река!  Когда мы перешли на другой берег, то увидели что на дороге лежит женщина и ребёнок. Женщина была убита, а ребёнок лазил по матери, маленький мальчик, ещё не говорил. Подошли наш офицер и с ним несколько солдат. Ребёнка перенесли в машину, а женщину собирались похоронить.

  Беженцы разместились в одной из деревень. Разбитые немцы попрятались в лесах. Поэтому нас целый месяц там продержали. Солдаты говорили: если вы пойдёте, то немцы вас перестреляют. Ждите, пока мы не очистим леса.

  – И вот, мы тронулись в путь домой в Смоленск. По дороге дети просили пить и пили мы где из болота, где из лужи. Некоторые белорусы, где мы проходили нам не давали ни хлеба, ни воды, ни чего. Они считали немецкие марки и нам говорили, что наша власть придёт и мы обменяем их на советские деньги. Нам некогда с вами возиться!

  Шли пешком, ели где вишню, где черешню. Встретили детей у которых немцы брали кровь для своих раненных. Детей было 20-30. Они шли из района Осиповичи – Бобруйска, где эти немцы стояли. У каждого из детей на руке было выколото. Все маленькие. Самый старший мальчик, может быть, лет восемь ему. Он их вёл. Мальчик помнил, где он живёт. Никто не обращал на них внимания, на этих детей, чтобы их отправить домой. Все проходили мимо. У каждого своё было горе, и эти бедные дети шли. Этот мальчик вёл этих детей, девочек и мальчиков, которые поменьше были возрастом.

  Мы старались идти утром и вечером, потому, что днём было жарко. И вот пришли в одну деревню и стали ночевать. Нам предложили в бане. А баня была вытоплена, перед нами там мылись солдаты. И вот ночью там нельзя было спать! Как навалились на нас блохи! Мы вышли наружу, а ночью было холодновато! Кое-как дождались утра. Это в районе Гомеля – Житомир. Какая же там река? Днепр что ли течёт? И вот пошли мы порыбачить, есть то хочется!  Собрались дети и у реки наступили на мину. Немцы поставили там эти мины. Они, мальчишки, впереди шли, а мы, девчонки, позади. Вдруг взрыв! Как они кричали! Им ноги всем оторвало! Мальчики им лет по 14-15 и меньше было.

  Там их и похоронили. Четверо погибли, троих в госпиталь отвезли. Что с ними стало не знаю.

  И вот пришли мы в какой-то город, Гомель что ли? Там был сборный пункт. И вот там дали нам хлеба, смалец и ещё что-то. Там, которые такие люди как мы шли, они специально, кое-что давали. Посадили нас на машины, молоденький такой офицер был. Он сопровождал эти машины. А вот куда они ехали? Ещё позади был слышен бой. 

  В машине с нами оказался лейтенант. Он весь обгорел. И когда мы с ним разговорились, он сказал, что сейчас едет домой в отпуск. Лицо у него было забинтовано и руки. И мы вспомнили: это он нам говорил: «Уходите утром к Березине. Здесь будет большой бой», в той деревне на том берегу. В шесть часов утра, я вспомнила, начался тот сильный бой. И этот лейтенант горел в своём танке в этом бою. Немцев они выбили, наши выбили немцев. Когда разведчики приходили и говорили: « Мы с 12-ти ночи выбиваем их». И выбили они их. И освободилась переправа. И мы на тот берег перешли.

  Да, но в лесах ещё попадались немцы. На дорогах также валялись немцы. И я видела у переправы вот один немец, видать, как он прятался за штакетник, потом за дом, и всё-таки его там на другой стороне штакетника убили. Он там и валялся. А всё переходил. Тут бросил автомат, тут бросил одежду свою. Снимал, что он не эсэсовец, никто, что он не жандарм. Они боялись, что попадут в плен и по одежде их узнают и всех их расстреляют.

  Ну вот, доехали мы из Гомеля до в этот, как же этот город называется? Сейчас там атомная станция Смоленская стоит. Она не в Смоленске стоит. Сто километров от Смоленска. (г. Десногорск Смоленской обл. прим. Авт.). Я там была, когда ехала в Починок. Там тётю вызвали в Особый отдел и допросили. Спрашивали и меня и отпустили. И мы ушли и поехали в Яново, там немного километров.

  Когда пришли, а жить-то негде! Наша комната в бараке уже занята. Мы зашли к знакомым. Хозяйка сварила суп с цыплёнком. Мы поели. Ой, как начались у меня страшные боли в животе! Потому, что никакой пищи нормальной мы не ели сколько дней, всё шли и ехали. И я на подоконник легла, так вот перевесилась, чтобы не так больно было. Как осталась жива, не знаю. Такие боли были страшные.

  Ну, вот уже начали восстанавливать завод. Приехали на машинах девушки и парни. 44-й год. Восстановили завод. Стали возить картошку. С деревень возили и с другого завода. Там он был разбитый. Лето было.

   Нам дали комнату в другом деревянном бараке, которые построил директор завода ещё до войны. Была односпальная кровать и вот мы вчетвером на ней спали. А какие все были худые, страшные, голодные! Получали 9 килограммов муки и на детей по три килограмма, больше ничего.

  Есть было нечего. И вот ходили мы на завод, как привезут, эту картошку, воровать. Все ходили. Такое на мне было пальто, а внутри была пришита такая полоса, чтобы не видно было. Ну, где тут сердце болеть не будет? Не будет давления? И вот идёшь, эту картошку несёшь, а сама пока ещё туда ложишь, пальцами протыкаешь, чтобы не мёрзлую брать, потому, что мёрзлая она уже не вкусная. Бедные эти колхозники, последнее везли!  Наложишь эту картошку и домой принесёшь.

  Я начинаю её тереть. Пальцы все были потёрты. А вечером ложишь камень ещё на неё. Сок вытечет, одна гуща останется. В поставленный хлеб добавишь и ставили в печку. В комнате холодно, ложились под одеяла, чтобы согреться.

  Как раз девятое число. Я пошла через дорогу в огород. Я там сажала, полола и сеяла. У нас брюква росла, картошка, капуста и всё это на мне было. И вот вижу: поехали в Колупаево за торфом для завода. Там 30 километров хороший торф. И смотрю, они назад уже едут. Что такое? Едут, кричат, на лопаты привязали платки. И кричат: «Победа! Победа!»  И все вернулись. Директор завода отпустил по 150 грамм спирта и началось гуляние всю ночь!

  Только осенью 45-го, уже капуста была, приехала мама. Красивая, в военной форме! Четыре таких страшных года мы были в разлуке. Не знали, живы ли, нет. Наконец-то мы встретились и снова вместе! Накануне вечером мы, как раз, поели сырой капусты с нашего огорода и легли спать. И вот, когда она приехала я сказала: «Надо было раньше эту капусту есть, тогда она бы приехала уже давно!»

  Отец вышел из заключения инвалидом только в 47-м. Как он сам говорил, выжить и выстоять в лагерях ему помогла вера в Бога. До конца своих дней он оставался глубоко верующим человеком.

   Его 64-я дивизия встретила страшный удар под Минском 25 июня 41 года. В течение четырех дней она стояли насмерть, закрывая противнику дорогу на Минск. К 29 июня дивизия оказалась в окружении и была разбита. Большая часть состава дивизии погибла. (прим. Авт.)

15.01-2002 г.

  PS. В Инете нашёл фотографию «Немцы в деревне». Удивительно по сюжету совпадает с рассказом матери. Девочка, стоящая у стены барака, похожа на мою сестру в детстве, – это вроде как мама. Девочка в середине – это, как будто, Инна. Женщина с ребёнком на руках – похоже тётя Лида с Лёнькой. Немец с пистолетом на поясе – тот самый жандарм.

Второе фото – жители деревень, которых немцы гнали чистить и строить дороги.

Далее фотографии заброшенного в наше время спиртзавода в с. Яново.

Мама умерла в 2002-м.

Игорь Самочеляев

Категория: Мои статьи | Добавил: ИСамочеляев (02.07.2014)
Просмотров: 90 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0